Мираж музыка вновь зовёт знакомым голосом скачать

Мираж - Дискография 19 CD альбомов - [lossless] - Все Тут Online

Скачать mp3 по запросу: " Гулькина - Мираж - Я Больше Не Прошу" Наталия Гулькина и Маргарита Суханкина (Мираж) - Музыка вновь зовет (3: 54 мин) Максим Уланов и Лионова Лина - Где ты его голос мне сейчас так нужен. . Можете смело рекомендовать наш сайт своим друзьям и знакомым, Вы. Слушайте онлайн «МИРАЖ». Скачивайте на телефон все песни « МИРАЖ» бесплатно в MP3. Хотя, в принципе, музыка "Миража" не очень-то походила на творения исполнил его давний знакомый С.Проклов. 3 марта г. первый альбом группы "Мираж" увидел свет. . Сочетание высокого чистого голоса Натальи Гулькиной и стиля .. Музыка вновь зовет (original version) ().

Их дружба казалась более чем странной. Впрочем, Мишка называл это не дружбой, а служением. Юл был к нему добр, как бывает добр господин к преданному и испытанному слуге. Вместе они смотрелись нелепо.

Мишка откровенно туповат, Юл — умен, Мишка — упитанный неуклюжий здоровяк, Юл — тощий и узкоплечий, с мягким белым лицом, по-детски усыпанным множеством ямочек, выглядел гораздо младше своих тринадцати. И все же сам Юл выбрал Мишку в друзья. Поначалу Мишка чувствовал себя рядом с ним неловко, все больше отмалчивался или лепетал бессвязное. Оруженосец старательно ловил каждое слово, произнесенное графом, чтобы потом, страшно все перевирая, донести мысли Юла до. Он смотрел те же фильмы, что смотрел Юл, читал те же книги только раз в десять меньше, потому как не успевалон даже думал над теми же вопросами, над которыми думал Юл, и приходил точно к таким же выводам — если, конечно, этими выводами Юл успевал с ним поделиться.

Граф платил своему оруженосцу за преданность: Мишка всегда заранее получал тетрадки, чтобы передрать домашние задания. А сочинения Юлу приходилось писать дважды — за себя и за друга. Юл и сам толком не знал, почему выбрал в друзья Мишку. Может быть, потому, что, несмотря на внешнюю инфантильность, он начал взрослеть раньше других и уже умел ценить в людях надежность.

Мишка уже успел подбежать к подъезду и теперь ждал возле самой двери, как пес. Мишка в самом деле походил на добродушного сенбернара. Так и хотелось почесать его за ухом. Юл отрицательно покачал головой. Толстые Мишкины губы расплылись в глуповатой улыбке. А это так важно! Захочет Юл сделаться космонавтом, непременно на Луну полетит. А может, просто руку протянет и прямо с Земли достанет серебряный диск. Они шли через парк. Дождь то начинал моросить, то прекращался, чтобы через несколько минут начаться вновь.

От мелкой водяной пыли лица мгновенно сделались влажными. Парк был черен и гол: Они дошли до пруда и остановились. Пруд — это, конечно, громко сказано. Простая яма метров пять длиной и два метра в ширину, полная гнилой воды. Сейчас на поверхности толстым слоем плавали ржавые листья. Черный глянец воды едва проступал. У Мишки были удивительные большие мягкие ладони.

Защищенный его руками, огонек спички никогда не гас. Первую спичку оруженосец поднес Юлу, а потом закурил. Мишка был на полтора года старше Юла, но все равно выглядел рядом со своим графом младенцем. Юл уселся на землю и стал поправлять кроссовки. После выкуренной сигареты его немного подташнивало, но он не показывал виду, что ему плохо.

Я и рулетку. Прыгну, как на физ-ре в школе. Юл подошел к берегу так близко, что почувствовал студеное нутро собравшейся в комок воды. Нет, она не была к нему враждебна, эта черная, умершая вода, она чего-то от него, Юла, ждала.

А он не знал —. Юл повернулся и начал отсчитывать шаги для разбега. Вода разочарованно колыхнулась в своей земляной лохани. Вода за спиной замерла — она еще на что-то надеялась. Листья на поверхности пруда раздались, прибитые внезапным толчком к берегам, и черная поверхность открылась, как лицо, с которого сдернули капюшон.

Мишка удивленно охнул, но не сказал ни слова. Юл на мгновение прикрыл глаза, потом повернулся и побежал. Лицо Мишки пронеслось мимо размытым белым пятном. И сразу же возникла яма. Юл оттолкнулся и полетел. Будто невидимая нить тянула. Он не мог сорваться. Когда он упал на той стороне, ткнувшись лицом во влажную траву, его настиг истошный Мишкин вопль: Холод осенней земли постепенно проникал в тело, и напряжение истаивало.

Его покачивало, будто он только что очнулся от глубокого сна. Он знал, что идет назад, что переставляет ноги, но не чувствовал.

Пришлось глянуть вниз и проверить. Да, все правильно, он идет. Его шатало не от перенапряжения и усталости, а от того, что он востребовал слишком много сил для такого пустяка, как прыжок, и теперь, нерастраченные, они рвались наружу.

Между тем вода успокоилась, поверхность вновь затянуло слоем листьев. Юл подошел и взял его за руку. Вода в яме молчала, не желая отзываться. Юл соединил Мишкины ладони, потом вновь развел. Вода в пруду всхлипнула, будто неохотно выдавила: По Мишкиному телу пробежала дрожь. Мишка побежал — ему некогда было отмерять шаги для разбега — в любую секунду тончайшая связь могла оборваться.

Мишка бежал легко, пружинисто, отталкивая от себя землю, и лишь у самого края сбился, засеменил и беспомощно оглянулся. Хотел что-то крикнуть, но лишь беззвучно открыл рот. Юл изо всех сил мысленно толкнул его в спину. Мишка вскрикнул, как от боли, и в то же мгновение оторвался от земли и полетел.

Он упал на другой стороне ямы, на самом краю, плашмя, одна нога повисла над водой, а вниз посыпались комья земли. Потом он вскочил и завопил на весь пустынный парк: Юл стоял неподвижно и улыбался. Избыточная сила вышла из него, и тело теперь казалось легким, почти невесомым. А сам Юл мнился себе не просто хорошим, а великим. Мир должен немедленно разразиться аплодисментами в его адрес. И в самом деле, раздались громкие одиночные хлопки. В нескольких шагах от него стоял отец и аплодировал.

В свои пятьдесят он умел радоваться как ребенок. Да и внешне он выглядел очень молодо. Вряд ли ему можно дать больше сорока. Юл пошел за отцом, а оруженосец Мишка остался стоять вдалеке, терпеливо ожидая, когда ему дозволят приблизиться. Даже не разговор, а так… — Отец явно нервничал, и Юл не мог понять. Да она не позволила. Впрочем, история с наречением давняя, сто раз слышанная, хотя и не ясная до конца.

Отец не обратил внимания на выпад сына. Он думал о своем и, спрашивая, не слышал ответов на вопросы. И удивление его было напускным. Ты на Гамаюна здорово похож. Он в детстве был таким, как. Уверенный в себе до ужаса. Чье-то сомнение в своей гениальности воспринимал как кровное оскорбление. Ничто не могло поколебать его веры в. Я не такой… — Без всякого перехода отец добавил: Он будет рад тебя видеть. Юл выразительно пожал плечами: Отец порылся в карманах и вытащил две смятые десятидолларовые бумажки.

Юл от этих упреков всякий раз приходил в ярость. На твой день рождения забыл прийти, а тут явился. Почти полностью седые волосы неопрятными прядями свисали на плечи. Почему-то эти растрепанные волосы и грязный свитер, под которым не было бюстгальтера, вызвали прилив раздражения, с которым невозможно было справиться. Ему захотелось обругать мать, и Юл был уверен, что имеет на это право.

В раковине, как всегда, полно грязной посуды. Зато сегодня холодильник против обычного набит всякой всячиной. Не спросясь, Юл вытащил ветчину, сыр и свежие огурцы. Ну наконец-то можно устроить пир, а не довольствоваться жареной картошкой! Она смотрела, как Юл ест, и почему-то в этот раз не ограничивала толщину отрезаемых от окорока ломтей.

Недаром ты всякий раз заявляешь, что любишь его больше. В другой раз мать бы влепила ему подзатыльник, но сейчас почему-то сдержалась.

Ветчина потеряла всякий вкус. Но ведь отец именно так и сказал. Почему-то там, в парке, Юл не захотел этого понять. Он бросил недоеденный бутерброд, чем несказанно удивил мать, и побежал к телефону. На работе отца не было, и никто не знал, где. Юл попросил передать, чтобы отцу непременно доложили о звонке. Ему обещали, но обещание это не стоило и ломаного гроша — секретарша непременно все забудет.

Потом набрал домашний номер Александра Стеновского. Ей Юл ничего не мог объяснить и лишь сказал не слишком вежливо: Юл не знал, что делать: Потеряв терпение, он вновь стал накручивать диск телефона. На работе ответили, что Стеновского ждут с минуты на минуту. Юл помчался в фирму отца. Он навсегда запомнил странное чувство, что испытывал в те минуты.

Отец был еще жив, Юл страстно желал его спасти, но в то же время знал, что ничего сделать не удастся и они больше никогда не встретятся. Стало так страшно, что он остановился посреди улицы и заплакал. Слезы вскоре иссякли, и Юл пошел дальше, уже без прежней торопливости, по инерции. Охранник, увидев его, скорчил привычную комично-серьезную мину: Секретарша раскладывала пасьянс на компьютере.

Юл плюхнулся на диван, решив забыть о времени и ждать. Пусть отец не придет, ну так хотя бы позвонит. Ведь он должен позвонить! Юл то вскакивал, то садился. До конца рабочего дня остался всего час. Наконец секретарша принялась освежать макияж, потом рассовала по сумкам какие-то пакеты и выключила компьютер. И тут зазвонил телефон. Секретарша сняла трубку, выслушала и упала на стул.

Юл бросился вон из офиса. Ее голос звучал довольно спокойно, и лишь под конец она несколько раз ненатурально всхлипнула, сообщая, что Александра Стеновского и его телохранителя несколько часов назад застрелили в подъезде собственного дома. Ощутив прикосновение грядущей беды, Роман содрогнулся всем телом.

Чувство было столь сильным, что пришлось наливать второй стакан минералки — вода первом почернела и покрылась густой серой пеной. Роман выплеснул воду в раковину. Второй стакан он успел выпить до того, как эмоции передались воде. И все же неприятный, отдающий тухлым, запах остался, а икота мучила еще добрых пятнадцать минут. Чтобы успокоиться, Роман коснулся пальцами плетеного ожерелья на шее и ощутил легкую вибрацию: Роман глянул в зеркало.

Нет, внешних изменений ожерелья не произошло: Но что-то было не так, Роман не знал — что, и это его злило. Вообще-то после переезда в Темногорск его порой повещали предчувствия, которые не сбывались. На то он и город, особенно такой, как Темногорск.

Сильно разрушенный во время войны, он был заново застроен безлико и сумбурно, и только чудом уцелевшие церквушки намекали на его давнюю историю. Гор здесь не было — так, немного холмило. Не был город и чем-то мрачным особенно знаменит.

Просто почвы вокруг него были черны из-за ила, намытого со дна озера. А гора была когда-то. Но ее срыли во время великих строек. Роман посмотрел на часы. Стрелка успела переползти через пузатую десятку и приближалась к двум тощим единичкам. Роман выругался и тронул полированным ногтем виниловые жалюзи на окне. Бойкая толстуха, знающая все на свете, кроме одного — сути, взгромоздилась на крыльцо и размахивала в воздухе мятой бумажкой, устанавливая очередь.

Какая-то бабка в пуховом платке и зимнем пальто бродила по саду и собирала в авоську темно-красные, нападавшие за ночь со старых яблонь яблоки. Роман дернул за шнурок, вздыбил дурацкие жалюзи и, распахнув окно, крикнул: От неожиданности бабка уронила авоську и перекрестилась. А толстуха Марфа сбежала с крыльца и сообщила слащавым голоском: Толстуху Марфу Роман видел под окнами ежедневно.

Он подозревая, что она и домой-то не уходит, так и дремлет на прелой листве в кустах. Зато целыми днями, как стрекот кузнечика из травы, доносился сквозь толщу стен и двойное ограждение оконных рам ее пронзительный голос. Марфа не только суетилась под окнами, но и о собственной выгоде не забывала: Каждому из новоприбывших Марфа сообщала об удивительном даре господина Вернона и тут же выспрашивала или, вернее, выпытывала, с чем пожаловал страждущий к знаменитому колдуну.

Свой приговор она объявляла во всеуслышанье, предрекая, что господин Вернон непременно подтвердит ее слова, но, кажется, за все время ни разу еще не угадала. Роман трижды пытался избавиться от добровольной помощницы, но всегда безуспешно: Марфа обладала цепкостью пиявки и увертливостью змеи и, что бы ни предпринимал колдун, наутро снова появлялась на крыльце. Роман даже подумывал, не применить ли к ней процедуру изгнания воды, но в последний момент не решался произнести заклятие.

При всей своей докучливости Марфа не творила зла в его абсолютном смысле, и Роман не решался прибегнуть к крайнему средству, хотя никогда не боялся зла как такового. Роман вернулся в спальню. Тина — ученица, ассистентка и любовница по совместительству — мирно спала. Роман сдернул с нее одеяло. Тина пробормотала что-то невнятное и перевернулась на живот, выставив на обозрение загорелые полушария ягодиц — все лето она часами валялась на крыше веранды нагишом, чем привлекала дополнительных клиентов.

Роман даже не разозлился — он разрешал девчонке определенные вольности. Особенно если учесть, что заснула она в три часа утра. Ну что ж, кофе немножко подождет. И свечи в кабинете надо зажигать самому.

Он вытащил спичку, но, прежде чем чиркнуть ею, смочил пальцы водою. Огонек, вспыхнув, рассерженно зашипел. Колдун задернул шторы, в полумраке оранжевые лепестки огня превратились в таинственные цветы, а столешница в центре кабинета засверкала расплавленным серебром. Черные пятна по углам, называемые тенями, создали замкнутый объем, объем, в котором вода обретает форму. Когда Роман поставит на стол тарелку, то посетителю будет казаться, что тайную силу воде придает белый фарфор.

Всего лишь очередной обман, который так необходим в его ремесле. Вторая дверь кабинета выходила на крыльцо, и, отворяя ее, Роман всегда соблюдал осторожность, чтобы не нарушить круг замкнутого пространства. Роман уселся так, чтобы лицо его было в тени — тогда он лучше чувствовал пульсацию водной нити на шее.

Посетителей он старался касаться лишь по необходимости. Зачастую это бывало слишком неприятно. Часы всхлипнули, но бить одиннадцать не стали, ограничившись скрежетом скрытых от глаз шестеренок. В ту же минуту, прорвавшись сквозь завесу бархатных штор, как через крепостные ворота, в кабинете возникла первая посетительница: Ее длинные платинового оттенка волосы контрастировали с лиловыми, почти черными губами. Что-то в ней было знакомое, вульгарно-притягательное, будто Роман где-то ее видел — на обложке журнала или в рекламе, безликую и яркую одновременно.

Но кто она и откуда, вспомнить никак не удавалось. Роман жестом указал ей на стул. Только вы можете помочь, одна на вас надежда. Она как будто твердила старую, много раз сыгранную другими роль. И для верности образа заплакала. Легко, будто открыла водопроводный кран. Но краска на ресницах не потекла. Соленый поток тут же иссяк. Зато неостановимо хлынули слова. Роман сделал над собой усилие, чтобы направить их мимо своего сознания. Но все равно прозрачная родниковая вода, пока он наливал ее из кувшина в тарелку, успела замутиться.

Оставалось надеяться, что для предстоящего дела хватит и такой, сомнительной прозрачности. Женщина трагически изломила брови, что должно было означать беспредельную любовь к супругу. Ваши догадки не должны влиять на ответ.

Лицо посетительницы передернулось, будто она узрела гадюку. Роман взял женщину за руку и опустил ее ладонь на поверхность воды в тарелке. Ладонь поплыла, как потерявшая кормчего ладья, и зеркало воды заколебалось. Когда пальцы женщины коснулись края тарелки, Роман надавил на ее руку, и обе ладони ушли на дно, будто в глубь ледяного колодца. На полированную поверхность столешницы брызнули капли. После этого Роман извлек руку посетительницы. Вода в тарелке замутилась еще больше, а затем, становясь все отчетливее и ярче, проступила картинка: Подле нее мирно посапывал дородный, начинающий лысеть мужчина.

Женщина молчала, остановившимся взглядом глядя куда-то мимо Романа. Теперь колдун был уверен, что стоны посетительницы были чистейшим спектаклем, супруг был вне подозрений и видение на дне тарелки было для гостьи нежданным ударом. Но зачем же она тогда явилась? Скорее всего, журналистка, решила разоблачить одного из темногорских шарлатанов. Ну что ж, ей будет о чем написать. Внезапно выражение ее лица переменилось, из растерянного сделалось мстительно-злобным.

И опять колдун постарался отстраниться от хлынувших эмоций. Но воду не уберег: Роман неодобрительно покачал головой: Только когда я разрешу. Побрызгал грязной водой и все испоганил! От таких, как ты, все зло! Но она уже распалилась, и ей было плевать на самого черта, не то что на какого-то колдуна. Сашенька не мог мне изменить! И киношка твоя — вранье! По лиловой ткани, извиваясь, поползли белые черви.

Красавица открыла рот, но подавилась собственным криком. Губы ее конвульсивно дернулись, и капля слюны, так и не отделившаяся от нижней губы, превратилась в мохнатую гусеницу. Блондинка была близка к обмороку. Руки ее поднялись по приказу извне и швырнули лакированную сумочку на колени господину Вернону. Не слуга, не маг, не чародей, а господин — запомнили?

Роман вернул посетительнице сумочку, потом небрежно смахнул с ее плаща извивающихся червей, и на пол шлепнулись кляксы густой слизи. Последней упала гусеница, но она превращаться не пожелала, и ее пришлось раздавить.

Роман сам распахнул дверь перед полумертвой красоткой, утратившей внезапно свою восхитительную наглость. И тут он почуял едва уловимый смрад — лишь тонкое обоняние господина Вернона могло его ощутить. Не запах пота, а что-то нечеловеческое. Колдун отдернул бархатную штору. Это означало, что на крыльце побывал приспешник Аглаи Всевидящей. Но при всей своей многочисленности колдуны в Темногорске обитали слабенькие, больше полагавшиеся на эффектность обрядов или вовсе на прямое шарлатанство.

Роман со своими способностями был им как кость в горле. Колдун совком сгреб крысу в мусорное ведро, потом полил трупик пустосвятовской водой из бутыли. Послышалось шипение, и из ведра повалил густой желтый дым; резкий, с примесью серы запах ударил в нос. Так и есть, Аглаин подарок, только ее наговор, улетучиваясь, источает подобный смрад.

Итак, день не задался. Что-то было не так, во время обряда колдун упустил какую-то мелочь, но какую — никак не удавалось вспомнить. Во-вторых, вслед за первой посетительницей косяком пошли обманутые жены и брошенные невесты, и так до двух часов пополудни, когда Тина наконец соизволила выползти из постели и подать Роману кофе и бутерброды с ветчиной. Но едва господин Вернон сделал пару глотков и куснул бутерброд, как на крыльце поднялся истошный визг: Пришлось отставить чашку и явиться на крыльце собственной персоной.

Марфа, как истинный страж порядка, забаррикадировала своим телом входную дверь и ни за что не желала пускать двух лезущих в дом подростков. Один — мальчишка лет двенадцати, щуплый и узкоплечий, второй — здоровячок-подросток с флегматичным и невыразительным лицом. Вернон поднял руку, и все замолкли, хотя и не. Обычно посетители были Роману глубоко безразличны, но этот пацан его заинтересовал. Ни у кого прежде он не встречал ауры такой прозрачности. Ее отсвет ложился даже на внешность мальчишки, и потому волосы его казались совершенно белыми, а кожа — прозрачной.

Роман даже подумал, что эта аура может помешать сеансу и дать наводку на его собственное поле. Но если он колебался, то лишь мгновение. Потом решительно взял пацана за руку и увел в кабинет, тем самым нарушив собственное правило: И за свое отступничество тут же поплатился: Силы колдуна, конечно, хватило, чтобы скинуть удавку и даже в отместку ею же хлестнуть парня.

Теперь сделалось ясно, что утреннее предчувствие относилось именно к этому гостю. Тот испуганно вскинул руку к щеке.

Мальчишка отрицательно мотнул головой. Скорее всего, он говорил правду. Даже на расстоянии колдун чувствовал, что ненависть в нем так и кипела. И накинутая на шею петля была всего лишь материализацией этого чувства, и водная нить ожерелья послужила прекрасным проводником. О, Вода— царица, кто же он такой? Колдун усадил мальчишку, как обычно, за стол, но сам в этот раз отодвинулся подальше.

Не то чтобы мальчишка внушал ему страх. Та дверь, которую невыносимо хочется открыть, а благоразумие приказывает навесить на нее замок и уйти подальше. Роман с содроганием подумал, что сейчас ему вновь придется коснуться гостя. Тарелка с водой была как пограничный столб между. Застрелили в собственном подъезде вместе с телохранителем… И он… он знал о том, что его убьют. Ладонь мальчика и ладонь колдуна коснулись зеркала воды, и тут же на дне тарелки появились светлая машина и парень лет тридцати, стоящий подле.

Юлу показалось пижонством, что незнакомец одет в светлый, по-летнему легкий плащ, да еще делает вид, что ему жарко — потому как расстегнут был не только плащ, но и верхняя пуговица рубашки. У незнакомца были светло-русые волосы, высокий лоб и темные брови. На скуле белая черточка шрама. Юл был уверен, что узнает киллера при встрече с первого взгляда. Юл хотел спросить, где искать убийцу, но Роман предостерегающе поднял руку и сам слегка повернул тарелку так, что теперь можно было разглядеть красное трехэтажное здание за спиной стоящего и покосившуюся церквушку с нахлобученным на макушку новеньким блестящим неподъемным куполом, отчего старинушка грозилась вот-вот завалиться набок.

Юл вглядывался в картинку изо всех сил, но, хоть убей, не мог догадаться, где искать киллера в светлом плаще. Он свое дело сделал, остальное его не касалось. Но в этот раз ничего обычного не. Роман чувствовал, что говорит совсем не. Язык бормотал банальности, лишь бы не намекнуть на важность происходящего. Увиденное на дне тарелки поразило колдуна больше, чем его гостя. Юл растерянно кивнул и выложил на стол двадцать баксов — те самые, что дал ему отец.

Юл шел к двери, а Роман испытывал непреодолимое желание его остановить. И все же колдун сделал над собой усилие и промолчал. Но лишь мальчишка перенес ногу через порог, как Роман громовым голосом крикнул — нет, не крикнул, а рыкнул по-звериному: Ассистентка тут же возникла перед ним, безошибочно определив, что с капризами в данную минуту надо повременить.

Тина спешно кивнула и исчезла. По воплям, что донеслись снаружи через минуту, Роман понял, что посетители в очереди не особенно обрадовались его решению. Пусть бунтуют всласть — Марфа им доходчиво объяснит, каково это — перечить самому господину Вернону.

Здесь утренний эпизод весьма кстати. Хотя то, что приключилось утром, мелочь. Пусть лучше расскажет, как Суслик прибегал снимать надой с Романова заведения и что случилось в тот момент, когда бандит коснулся заработанных колдуном денег. Суслик грозил замочить Романа на месте, вот только желающих исполнить угрозу почему-то не нашлось.

Теперь Суслик сидит на автобусной станции возле кассы, выставляя напоказ две культи — обе руки ему ампутировали выше локтя. Уж, кажется, про тот случай вся округа знает, так нет, все равно встречаются смельчаки вроде утренней гостьи. Впрочем, если Романа и занимал доносящийся с улицы шум, то лишь секунду, не.

Вернее, не человек сам по себе, потому что в этом парне не было ничего примечательного, ни намека на высшую силу. Но одна вещь, мелькнувшая в зеркале воды, Романа поразила. Господин Вернон потер одну ладонь о другую, потом осторожно придвинул к себе тарелку с водой, чтобы не потревожить поверхность единым всплеском, и невесомо опустил на воду ладонь.

Изображение послушно явилось вновь. Только теперь лицо незнакомца оказалось ближе, можно было различить каждый волосок темных густых бровей и белую черточку старого шрама на скуле.

Но не эти подробности интересовали колдуна. Роман вновь осторожно повернул тарелку, чтобы можно было разглядеть шею незнакомца. На парне красовалось водное ожерелье: Роман смотрел на ожерелье и чувствовал, как лоб покрывается испариной.

До сегодняшнего дня он полагал, что в мире существует единственный колдун, имеющий власть над водной стихией. Он, Роман Вернон, или попросту Роман Воробьев, последний владеющий тайной. И вдруг на шее у незнакомца сверкает точно такое же ожерелье, как и у него!

Причем у человека, не имеющего никакого отношения к водной стихии, как, впрочем, и ни к одной стихии на свете, ибо человек этот Живет исключительно рациональным. Какому дурню пришло в голову одарить такого типа волшебным ожерельем? Все равно что повесить святой крест на шею атеисту.

Кроме несчастья, подобная нелепая шутка если, конечно, можно принять это за неудачную шутку не принесет. Роман отодвинул тарелку, чтобы вновь видеть человека во весь рост. Незнакомец еще раз нетерпеливо взглянул на часы, потом махнул рукой, сел в машину и уехал. Роман поспешно передвинул тарелку: Но Вернон слишком поторопился: Изображение тут же пропало. Вода-царица, что же делать? Роман вскочил и закружил по комнате.

Хорошо, пусть этот парень не имеет никакого отношения к водной стихии, но ведь есть некто, кто сплел само ожерелье. Значит, существует еще, как минимум, один,кто может повелевать егостихией! И даже покуситься на могущество водного колдуна. Роман почувствовал, как у него пересыхает во рту. Ну что ж, догадку надо проверить, чтобы потом случайность, вооружившись первым попавшимся кирпичом, не огорошила ударом по голове. Тем лучше — меньше будет хлопот. На всякий случай глянул на третью страницу: В этот раз всю полосу занимало интервью с новым обитателем Темногорска — колдуном Миколой Медоносом.

Вместо фотографии Миколы поместили коллаж: Роман скомкал газету и швырнул в корзину для мусора, потом принес из кухни пустую пластиковую бутылку из-под минералки и слил в нее воду из тарелки — всю, до последней капли.

Тарелку досуха вытер вышитым полотенцем. Дом покинул через заднюю дверь. Две тетки, сторожившие этот выход, бросились к нему, простирая руки. Тетки отскочили в сторону и даже присели, будто собирались встать на четвереньки. Тина выскочила из дома, что-то крикнула ему вслед. Скорее всего, спрашивала — стоит ли ждать его к ужину.

Осенью смеркается быстро, а Роман хотел засветло добраться до дома покойного Александра Стеновского. Все, что успел сделать Роман, это очистить брызги до того, как они коснулись одежды людей. Вряд ли вода в городском водопроводе была чище этих капель. Но из принявших холодный душ никто не заметил оказанной милости, и вслед удалявшейся машине роем понеслись проклятия.

Роман отбил их назад, как отбивают теннисной ракеткой мячи. Грохнулись ли они на голову пославших огромными градинами или пролились ядовитым дождем — колдуна не интересовало. Однако по дороге он все же завернул на минутку к новенькому деревянному домику-теремку в старорусском стиле с резными наличниками, расписными ставенками и высоким крыльцом, на коньке которого махал крыльями деревянный петушок.

Правда, крыша была не древняя, драночная, а современная, из стальной черепицы. Домик этот принадлежал главной темногорской ворожее Аглае Всевидящей. К дверям никого без приглашения не допускали — тесовые ворота с кирпичными столбиками и заборчик из обрезной доски выше человеческого роста без единого просвета оберегали Аглаины хоромы от любопытных глаз.

Но зачем Роману Вернону подходить ближе? Остановив машину, зачерпнул он воды из ближайшей лужи, дунул на пригоршню, враз превратил водицу в ледышку, да и зашвырнул на крышу теремка. Через несколько минут в крыше непременно образуется течь, и ни один кровельщик на свете не сможет ее залатать — придется Аглае и черепицу свою железную менять, и крышу целиком перекрывать на зиму глядя, да все без толку — с первым дождем непременно послышится на чердаке дробное падение капель.

Будешь знать, Всевидящая, как крыс заговоренных под дверь Роману Вернону подкладывать! К дому, где прежде жил убитый, Роман приехал уже в сумерках.

мираж-2004

Обычная коробка, построенная совсем недавно, но уже обросшая самодельными рамами лоджий по фасаду; тощие, только что посаженные березки на газонах. Прежде чем подойти, Роман прощупал сидящих на скамеечке подростков и о чем-то спорящих парней возле желавшей заводиться машины.

Ни от кого не исходил тяжелый удушающий запах огнестрельного оружия. А вот низкорослый паренек, сидящий в скверике на детских качелях, явно имел при себе пушку. И слишком уж внимательно наблюдал за подъездом, где накануне было совершено убийство. Вряд ли бандиты оставили бы здесь своего наблюдателя.

Хотя наглость — качество беспредельное.

Мираж (fb2)

Что ж, придется рискнуть. Колдун вошел в подъезд. Кровь на бетонном полу успели наскоро затереть, но прожилки трещин вместо обычного темно-серого цвета приобрели бурый оттенок.

Роман присел и ковырнул ногтем засохшую кровь, растер между пальцами, а затем капнул на ладонь родниковой воды из фляги. Своего убийцу Стеновский не. Роман распрямился, отряхнул ладони, и в эту минуту сзади к нему подскочил тот тощий паренек, которого он приметил в сквере. И так рванул из рук Романа паспорт, будто надеялся увидеть там прописью имя заказчика убийства. Если бы захотел, колдун уже трижды три раза мог бы обездвижить незадачливого сыщика, но пока этого не требовалось.

Что-то имечко мне твое знакомо, парень… — хитро ухмыльнувшись, сообщил сыщик. Сыщик повертел в руках паспорт уже без прежнего пренебрежения, а даже как будто с опаской и протянул колдуну. Сыщик сделал попытку ухмыльнуться, но не получилось. Что-нибудь интересненькое обнаружите, нам сообщите. В подъезде никаких следов больше не было, и колдун вышел на улицу вслед за сыщиком.

Перед самым входом в подъезд на разбитом машинами асфальте образовалась огромная лужа, от одного поребрика до другого. Ясно, что эта водная туша разлеглась здесь отнюдь не сегодня: Трудно было подобраться к подъезду и не наступить хотя бы на краешек водной глади. Сам Роман, подходя, и то вступил в. Почему бы не предположить, что и убийца должен был въехать в лужу ботинком? Роман присел на корточки и положил ладонь на поверхность воды.

Лужа помнила многих и многих — прежде всего протекторы машин, давящих ее плоть каждое утро и каждый вечер. Машины Романа не интересовали — убийца не стал бы оставлять тачку так близко от места преступления. Вот ребенок играл здесь вчера вечером, водил прутиком по грязной воде, и лужа услужливо запечатлела его круглую мордашку, отразившуюся в глубине. Вот какой-то пацан, подвыпив, брел прямиком, черпал воду ботинками и смачно плевал на черную поверхность.

А вот и сам господин Стеновский неспешно делает свои последние шаги по земле и дважды ступает в лужу — Роман не мог ошибиться: Охранник ступил в лужу трижды. Неуклюжий — стоило ли нанимать такого? А вот убийца ловкач. Ни разу не соскользнул в воду, пока шел по следам своей жертвы. Другое дело —. Теперь, не желая быть кем-то замеченным, он торопился и оступился один раз, но так, что при этом сохранились лишь отражение руки по локоть да след кроссовки сорок пятого размера, пошитой на местной фабрике и украшенной поддельным клеймом на английском.

Можно было еще предположить по отражению штанины, что на парне были надеты джинсы. Не слишком много, но и не так мало, как может показаться сначала. Роман выпрямился и аккуратно стряхнул воду с ладони, стараясь не выказывать брезгливости.

Колдуну его квалификации не пристало обижать стихию, даже если она так унижена и убога. Всем порой приходится надевать рубище. В своем деле профессионал.

Ходит в черной кожаной куртке и джинсах. Руки в рыжих веснушках. На среднем пальце наколка. Роман уже выезжал на улицу, когда наперерез ему, будто не по асфальту, а по воздуху, промчалась желтая иномарка. Иномарка свернула за угол. И Роман из любопытства повернул следом. Два или три квартала промелькнули за стеклами. Около недостроенного особняка с круглыми куполами в византийском стиле новенькое авто остановилось. За воротами Роман ничего разглядеть не сумел — лишь пляску оранжевых языков призрачного пламени.

Сомнений не было — на своем пути водяной колдун повстречал Миколу Медоноса. О ждущей наверху в новой квартире красавице-жене с манерами несостоявшейся кинозвезды? О бывшей жене, которая так постарела и подурнела за какие-нибудь пару-тройку лет, что утратила всякий намек на женское очарование? О сыне, живущем от него за три квартала, то есть почти на краю земли? Нет, в свою последнюю минуту он думал совсем о другом. Его смерть была обычной и в то же время очень странной. Банальным это преступление могло показаться только на первый взгляд.

Для того чтобы кому-то захотелось подослать к нему киллера, Стеновский был слишком беден. Да и появилась она на свет не потому, что Стеновский умел ловко покупать и продавать, а потому, что почти что случайно придумал простой и дешевый способ, как на старом оборудовании наносить на детали совершенно уникальное покрытие, повышая их износоустойчивость в несколько.

И жил он то богато, то голодно. Сыт бывал, когда раздобывал очередной заказ, и вначале любил шиковать. К тому времени, как заказ выполнялся, денег не оставалось ни копейки, и Стеновский вновь пускался на поиски заявок и средств. Так что ради той мелочи, которая ему доставалась, не стоило марать руки кровью. Охранника до последнего времени Стеновский держал только в офисе, да и то совместно с другим ООО, занятым в двух соседних комнатушках штамповкой сувениров. Его смерть была беспричинна. И в то же время Стеновский знал, что умрет.

Уже две или три недели кто-то тенью крался за ним, подбираясь все ближе, горячо дыша в затылок, но при этом оставаясь невидимым и недостижимым. Никто не звонил в час ночи с угрозами, никто ничего не требовал, даже женщины вели себя на редкость миролюбиво, наконец уяснив простую истину, что поздно перевоспитывать человека, когда на висках проглянула седина. Но невидимая тень все приближалась и тянула к горлу паучьи лапы.

Самым простым было бросить все и пуститься в бега. Но эта мысль казалась смешной и унизительной. Пока опасность не глянула в лицо, в нее невозможно было поверить до конца.

Однако он поверил настолько, что нанял охранника, который последние дни следовал за ним повсюду. Но это не помогло. Но выбежать не успел. Может быть, в последнюю минуту Стеновский подумал, что зря нанял этого парня, зря добавил к своей обреченной еще эту бестолковую и такую короткую жизнь?

Он думал о другом. Но о чем, Юл так и не смог угадать… Увидев дом, в котором прежде жил отец, Юл остановился. Повитуха обернулась к двери. Охранник, принеся кипяток, тут же удалился. Как и все мужчины, он считал нечистыми всё эти женские дела — деторождение, менструации и все подобное. Но если их дать, то женщина начнет болтать лишнее. Некоторые роженицы выкрикивают разные имена. Некоторые громко зовут мужей: Лайла снова выгнулась так, словно ее поразил столбняк. Она сжала руку Амиры, ногти роженицы впились в мягкую ладонь ее подруги.

Так поступала ее мать, когда они с Маликом болели уже в далеком детстве. Но глаза Амиры с мольбой смотрели на Ум-Салих: Но роды продлятся столько, сколько положено от Бога. Схватки усилились, и Лайла будто обмякла. Кожа ее приобрела оттенок слоновой кости. Да, не сегодня, подумала Амира. Лайла умрет завтра — ее забьют камнями на маленькой грязной площади у стен тюрьмы.

С миром живых Лайлу пока связывала тоненькая ниточка — крохотное существо, которое она выносила под сердцем. Лайле суждено умереть, как только младенец покинет ее чрево. Но за что убивать бедную женщину? За то, что она полюбила Малика? За то, что не любила жестокого морщинистого старика, который против желания Лайлы стал ее мужем? И за это бедняжку ждет смерть? Не надо сейчас лить слезы.

У нас еще много трудной и важной работы и долгая ночь впереди. Роды между тем продолжались. Таких мучений Амира не видела в самых жутких снах. Тюремная электростанция работала с перебоями, и без того тусклая лампочка, висевшая под потолком, временами гасла, погружая камеру в непроглядный мрак.

Амире начало казаться, что все происходящее — ужасная фантастика. Скорее бы наступило утро. Злые чары рассеются, и все будет как раньше, в прежней жизни… Сколько себя помнила Амира, Лайла всегда была предметом ее восхищения. Скорее это была обожаемая старшая сестра, а не просто близкая подруга. С такой же нежностью относилась и Лайла к Амире. Взаимной привязанности не могла помешать даже изрядная разница в возрасте.

Большую часть времени подруги проводили. Малик тоже не чурался их компании и частенько к ним присоединялся. Может быть, уже тогда Малик и Лайла полюбили друг друга той нежной юношеской любовью, о которой поэты слагают трепетные стихи. Лайлу нисколько не смущало, что Малик моложе ее на целых два года.

Впрочем, мальчик всегда выглядел гораздо старше своих лет. То было время невинных детских забав. Неразлучная троица оглашала веселым смехом тенистый сад, затевала игры, секретничала, сплетничала и строила планы на будущее. Лайле исполнилось пятнадцать, и ее родители решили, что их дочь вот-вот станет старой девой.

Отец выдал Лайлу за своего друга и компаньона, которому к тому времени исполнилось пятьдесят два года. Этот человек был известен своей приверженностью к Корану, охоте и деньгам. Хотя, пожалуй, деньги в этом списке можно было смело поставить на первое место. После свадьбы Лайла нашла способ часто встречаться с Амирой. Лайла криво усмехнулась и сказала: Несмотря на молодость, она знала, что жизнь замужней женщины подобна прозябанию птички в золотой клетке.

Амира очень удивилась такой беспечности и безразличию. Вскоре после замужества жена понимает, что слишком часто ложь устраивает супруга больше, чем чистая правда.

Вот, к примеру, зачем мне говорить Махмуду, что я пошла к тебе? Он думает, что я, как примерная и послушная дочь, сижу у своей матушки. Он знает это и счастлив. Заметив, что Амира нахмурилась, Лайла грустно улыбнулась. Например, когда Махмуд приходит ко мне по ночам и начинает душить меня в своих объятиях, щипать, хрипеть и стонать, он становится похож на старого осла, да и воняет не лучше… Как ты думаешь, что будет, если я в эту минуту скажу ему правду?

Амира не смогла ничего возразить. Несмотря на чадры и глухие стены, разделяющие мужские и женские половины домов, в сексуальных вопросах разбирались даже аль-ремальские дети.

Но рассказы Лайлы о супружеской жизни представляли отношения полов в каком-то неестественном и зловещем свете. Еще хуже было то, что и в сексе женщина была обязана всецело подчиняться мужчине. Через два года после свадьбы муж Лайлы на охоте свалился с лошади и сломал себе позвоночник.

Травма вызвала паралич и приковала Махмуда к постели на всю оставшуюся жизнь. На людях Лайла, как и подобает верной жене, рыдала и рвала на себе волосы, но в душе была страшно рада, что увечье мужа избавило ее от его ночных притязаний. Но… все на свете имеет теневую сторону — если раньше муж Лайлы был энергичен и деятелен, то теперь он стал жалким, беспомощным стариком.

Он горько жаловался на судьбу и требовал постоянного присутствия жены у его постели. Молодая, цветущая женщина превратилась в бессменную сиделку. Приехал на каникулы Малик, которого отец послал в Каир учиться в привилегированной школе, устроенной по образцу английских колледжей. Называлась школа Викторианским колледжем, его студенты во время обучения жили на полном пансионе.

Тогда все и началось. Лайла с помощью Амиры договорилась с Маликом о встрече. Бедняжка не посмела отказать подруге, хотя прекрасно знала, что такие встречи строжайше запрещены. Несмотря на детскую дружбу, Малику и Лайле отныне нельзя было встречаться наедине.

То была лишь первая из многих встреч. До окончания колледжа оставалось всего два месяца, но Малик пользовался любым поводом, чтобы приезжать домой на выходные. Прошло еще некоторое время, и Амира стала теряться в догадках, не понимая причин все усиливающейся подавленности Лайлы. Однажды Амира решила навестить кузину, чтобы отвлечь ее от мрачных мыслей.

Открывший дверь слуга встретил Амиру непроницаемым взглядом. Замогильным голосом он объявил девочке, что имя Лайлы отныне не будет произноситься вслух в доме Махмуда. От дальнейших объяснений лакей уклонился, и мучимой любопытством, снедаемой тревогой Амире ничего не оставалось, как заговорить на эту тему за ужином.

И без того красное лицо отца побагровело почти до синевы. Она обесчестила себя и опозорила свою семью! Она сама выбрала свой конец! Наказанием Лайле могла быть только смерть. Амира лихорадочно пыталась как-то ободрить и утешить подругу.

Но какими словами можно было хоть на время отогнать от души Лайлы неотвратимый призрак смерти? Нет ничего проще, чем успокаивать, а хватило бы у самой Амиры мужества перенести подобные муки в смрадной тюремной камере, будучи покинутой всеми родными и близкими и зная, что рожденное тобой дитя никогда не узнает, кто была его мать?

Амира взяла себя в руки и сдержала подступившие к глазам слезы. Она не имеет права плакать, ее жизнь не кончена. Секунду спустя показалась головка ребенка, потом плечики — Ум-Салих знала свое.

Лайла родила крошечную девочку, мокрую, скользкую, с венчиком черных волос и темными миндалевидными глазами. Чудо появления на свет нового человека захватило ее настолько, что она забыла об ужасной действительности. Ей страстно захотелось, чтобы Лайла увидела свое дитя, но, увы, этого нельзя было допустить: Никто в мире, кроме Малика, не должен был знать, чей ребенок родился сегодня в тюрьме аль-Масагин.

Ум-Салих зажала ладонью ротик младенца и передала ребенка Амире. Следуя наставлениям Ум-Салих, Амира вложила в рот девочке заранее припасенный кусочек ваты, моля Бога, чтобы эта предосторожность не навредила крошке. Завернув в одеяло, Амира отдала девочку Лайле. Тонкими пальцами юная мать осторожно ощупала лобик и крошечный носик дочери, ямочки на подбородке и маленькие ушки.

Группа Мираж Музыка скачать музыку бесплатно и слушать онлайн - песни

Лайла словно пыталась запечатлеть в памяти образ ребенка, которого ей не суждено вскормить. Промедление было подобно смерти. Всего лишь краткий миг держала на руках свою дочь Лайла, и вот уже пришла пора с ней расстаться. Из корзины повитухи извлекли маленький сверток и положили новорожденную на его место.

Ум-Салих сноровисто и ловко приняла послед и подмыла роженицу. Чтобы ни случилось, спаси ее, обещай мне! Она порывисто обхватила подругу руками, понимая, что это последнее в их жизни объятие. Прикрыв глаза, Лайла без сил откинулась на соломенную подстилку.

Среди бедняков богатого аль-Ремаля смерть очень часто следовала по пятам за рождением. Для Ум-Салих не составило большого труда отыскать в трущобах только что умершего новорожденного мальчика.

Достаточно было недолгих уговоров и нескольких мелких монет, чтобы заполучить тельце мертвого младенца. Старая повитуха смочила крошечное тельце водой и кровью последа. Положив мертвого ребенка рядом с Лайлой, Ум-Салих прикрыла его льняной салфеткой. Из дальнего коридора послышались тяжелые шаги. Идя по тюремному коридору, Амира молила Бога, чтобы девочка не задохнулась в корзинке. Но при мысли о том, что ребенок может закричать, по спине девушки побежали мурашки. Но Ум-Салих не торопясь шествовала к воротам, показывая, что она сделала свое дело и теперь ей некуда спешить.

Ведь никакому охраннику не придет в голову проверять содержимое корзинки, если повитухи не привлекут к себе внимание каким-нибудь необдуманным поступком. Подумаешь, две оборванки несут в корзинке какие-то бабьи нечистоты.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Амира и Ум-Салих оказались в безопасности. Ворота тюрьмы с лязгом захлопнулась за. Скорбь До родной деревни Ум-Салих было не больше часа ходьбы, но дорога показалась Амире бесконечно долгой. На землю незаметно опустилась ночь, в воздухе повеяло холодом.

Но прохлада не принесла облегчения. Амира остановилась, она решила укачать ребенка и немного передохнуть, но Ум-Салих была неумолима. Она скрутила жгутом кусочек ткани, смочила его водой и, немного подсластив, сунула в ротик ребенку эту импровизированную соску. То ли сладкий вкус, то ли ласковое прикосновение человеческих рук возымели свое действие, но девочка успокоилась и через несколько минут уже крепко спала. Ум-Салих положила младенца в корзинку, и они с Амирой продолжили свой путь.

От машины отделилась тень. Обычно Амира поддразнивала брата за щегольство и преувеличенную аккуратность в одежде, но сейчас вид его был жалок. Малик был небрит и непричесан, его кремовато-белая галабия из тончайшего египетского хлопка выглядела грязной и помятой.

Малик бросился навстречу сестре и приник к ней в долгом объятии. А как там Лайла, что с ребенком, рассказывайте скорее, ради Всевышнего! Ум-Салих пропустила мимо ушей вопрос о Лайле — что можно было сказать об этой бедняжке — и откинула одеяльце, прикрывавшее корзинку.

Ручаюсь вам, она обещает стать настоящей красавицей. Малик всем своим существом потянулся к дочке, в точности как Лайла, прикоснулся пальцами к личику малютки. Я сделаю то, что сделал бы, что должен был сделать для ее матери. И это была правда. Когда преступление Лайлы стало явным, Малик решил публично сознаться в том, что он причина ее грехопадения. Мы любили друг друга и должны вместе умереть. Но Лайла запретила Малику признать его вину.

Наш ребенок останется сиротой, а я не могу этого допустить. Все те ужасные недели, пока Лайла заживо гнила в аль-Масагине, Малик метался по дому, словно загнанный в клетку зверь. Что я за человек, если способен равнодушно бездействовать, когда моей возлюбленной грозит мучительная смерть?

Однако Малик отказывался смириться с неизбежным и строил планы спасения Лайлы, один сумасброднее другого. Стараясь убедить себя в их реальности, Малик посвящал в свои замыслы своего лучшего друга и двоюродного брата Фарида.

Малику оставалось только согласиться с доводами двоюродного брата. В семье Бадиров было принято прислушиваться к мнению Фарида, унаследовавшего от своего отца — выдающегося математика Таика — большие способности к аналитическому мышлению. Так что благодаря Фариду Малик остался дома после оглашения приговора, расставшись с мыслью проникнуть в тюрьму, вызволить оттуда Лайлу и спастись с ней бегством на частном самолете.

Конечно, за деньги можно было бы найти и пилота, но вряд ли кому-то захочется быть сбитым истребителями королевских военно-воздушных сил из-за какой-то неверной жены и ее любовника. И вот страшная история подошла к развязке — в лунном свете тускло блеснули золотые монеты, которые Малик всыпал в ладонь Ум-Салих.

Амира с трудом сдержала улыбку, вспомнив, как старуха помыкала ею в тюрьме на глазах охранника. Теперь же Ум-Салих снова превратилась в нищую крестьянку, склонившую голову перед богатством и властью.

Малик вежливо перешел к заботам о своем ребенке. Это моя племянница Салима. Движением, исполненным королевского достоинства, старуха слегка наклонила голову. Салима и ее муж многие годы страстно мечтали иметь детей… Но позвольте заверить вас, что в остальном моя племянница совершенно здорова.

Ваша дочь получит лучшее молоко и самую горячую заботу, поверьте. Возможно, это будет через несколько месяцев, возможно, через год. Но не беспокойтесь, пока я жив, я буду заботиться о вас и о вашей семье. Вы можете положиться на своих бедных слуг. Амира знала, что повитуха говорит правду. Конечно, Малик сдержит слово, но даже если иссякнет его золото, Ум-Салих до гроба будет хранить страшную тайну, ибо болтливость будет стоить ей головы.

Пришло время уходить, но Малик не мог оторвать взор от спящей малютки. Он молча прижал к груди дочку и умолк, глядя на нее мокрыми от слез глазами. Ум-Салих и Амира тоже притихли при виде единения дочери и отца под покровом умеющего хранить тайны неба пустыни. Малик нарушил молчание только тогда, когда они с Амирой ехали домой. Дочь будет для меня солнцем, луной и звездами. При этих словах Амира внимательно вгляделась в лицо брата. Он разительно изменился за последние несколько месяцев: Малик стал взрослее и жестче, по его щекам текли слезы, а ведь он не плакал даже в детстве.

После долгого молчания Малик снова заговорил: Я оставлю родину, уеду на чужбину и не знаю, вернусь ли. Подъехав к дому, Малик заглушил мотор. С Бахией я обо всем договорился. Она так тебя любит, Амира, что даже отказалась от денег, которые я ей предлагал. Так что иди прямо в ее комнату и переоденься в Ночную рубашку, никто ничего не услышит. Если вдруг тебя заметят, скажешь, что тебе не спится, Бахия подтвердит твои слова.

Как, оказывается, легко решиться на обман родителей. Амира никогда прежде не лгала. Сегодня ей предстояло сделать это в первый. Но при мысли об этом девушка не испытала угрызений совести.

Но брат отрицательно покачал головой. Я появлюсь примерно через час, скажу, что был с друзьями. Ты же понимаешь, что мне это позволительно? Это Амира понимала хорошо. Малик имел полное право наслаждаться летними каникулами. При желании он может даже не ночевать дома — отец не станет возражать: Амира открыла дверцу машины, и тут Малик положил ей на руку свою ладонь.

Никогда больше не буду настолько слабым, чтобы не спасти человека, которого люблю. Через несколько минут Амира уже лежала в кровати. Хотя ее не покидало гадливое ощущение, что к коже прилипла тюремная грязь, девушка не рискнула принять душ.

Ничего страшного, накрахмаленная ночная сорочка была безукоризненно чиста и благоухала лавандой. Но молодость взяла свое, и Амира незаметно уснула. Она открыла глаза оттого, что служанка — суданка Бахия тронула ее за плечо. На подносе была чашка дымящегося чая, поджаренные хлебцы, блюдце с оливками и ломтик белого сыра. Чем меньше я буду знать, тем за меньшее мне придется отвечать. Он все еще слит? Когда я проснулась, твой брат сидел на кухне.

У него был такой вид, словно он вообще не ложился. Но откуда мне знать? Амира рывком вскочила с постели. За закрытыми дверями отцовского кабинета в эти минуты происходило нечто очень важное. И это важное касалось дочери Лайлы и Малика, в этом Амира была уверена. Но о чем именно говорит Малик с отцом?

Забыв о завтраке, девушка наскоро умылась, расчесала свои черные, как вороново крыло, волосы, быстро оделась и торопливо сбежала по лестнице на первый этаж. Двери кабинета и в самом деле были плотно закрыты. Приложив ухо к створке, Амира прислушалась, но уловила лишь глухой рокот мужских голосов. Надо было собраться с духом, и она решилась. Осторожно повернув ручку двери, Амира, затаив дыхание, легонько потянула ее на себя, потом резко дернула. Девушка в страхе застыла на месте, но разговор продолжался.

Я не испытываю ни малейшего интереса ни к международному праву, ни к менеджменту, так зачем же мне тратить на Сорбонну твои деньги и мое время? Я хочу заниматься тем, что мне по-настоящему по душе, как это сделал когда-то ты. Амира почти не дышала: Но ее не последовало. Но как это Малик добровольно отказывается от чудесных соблазнов парижского университета?

Сама Амира отдала бы все на свете, лишь бы оказаться на его месте. Но, может быть, ей это только показалось? Поэтому я хочу попросить тебя об одолжении, о котором буду помнить всю жизнь. Не замолвишь ли ты за меня словечко своему другу Онассису? Не сможет ли он меня куда-нибудь пристроить? На любое место и должность. Я буду работать и учиться.

Амира была уверена, что при этих словах Малика отец улыбнулся. Он частенько рассказывал домашним историю о том, как в семнадцать лет, не имея никакого образования, занялся торговлей шелком и со временем стал известным в королевстве богачом. Ты не раз об этом.

Да и у меня есть диплом Викторианского колледжа. Остальному я научусь сам, это я тебе обещаю. Амира поняла, что Малик улыбается своей неповторимой улыбкой, перед которой было трудно устоять.

Я же слышал, что ты говорил, что их сынки получают свои дипломы в казино и публичных домах. Ты должен радоваться, что меня не прельщает такая разгульная жизнь. Послышался звук крутящегося диска телефона. Омар набрал номер и, когда в трубке ответили, заговорил по-английски. Все остальное зависит только от тебя. Ты должен сам добиться успеха. Скрипнув стульями, мужчины встали.

Амира отпрянула от двери и бросилась в свою комнату. Как только Омар уехал в офис, она поспешила к брату. Малик действительно не спал всю ночь. Он побрился и переоделся, но выглядел утомленным, его воспаленные глаза говорили о бессонной ночи и невыплаканных слезах.

Зачем ты сказал ему, что не хочешь ехать в Сорбонну? Так что мой отказ от Парижа не слишком большая жертва. Малик вспомнил о том, что должно было произойти через несколько часов. Что было делать, о чем говорить? Амира хотела побыть с братом, но он предпочел одиночество, заперевшись в своей комнате. Девушка взялась за книгу, но смысл прочитанного ускользал от. Амира попыталась было помочь Бахии на кухне, но и там все валилось у нее из рук.

А часы все текли и текли, и казалось, что этой пытке не будет конца. В час дня, сразу после утренней молитвы, Лайле суждено было умереть.

Незадолго до полудня Малик ворвался в комнату Амиры. Я должен туда пойти! Мое место рядом с ней! Молодой девушке там не место. Когда я собиралась туда, ты не отговаривал.

Между братом и сестрой завязался ожесточенный спор. Малик запретил ей присутствовать на казни, и тогда Амира решилась на последнее средство.

Малик промолчал, и Амира поняла, что победила. Задолго до срока Амира выскользнула из дома с пакетом, где лежал ее мальчишеский наряд. Забравшись в машину Малика, она переоделась и водрузила на нос солнцезащитные очки. Посреди выжженной беспощадным южным солнцем безлюдной площади высился вкопанный в землю толстый деревянный столб, рядом с ним громоздилась куча насыпанных чьими-то недобрыми руками крупных белых речных голышей.

Поначалу Амире показалось, что в судебной машине произошел неожиданный сбой и исполнение приговора отсрочили или отменили.

За исключением двух полицейских, на ней никого не. Но нет, в тени тюремных стен прятались сотни пришедших на казнь людей. Некоторых Амира знала — это были друзья отца и Малика. Но в основном здесь собрались бедняки. И было очень много женщин, гораздо больше, чем мужчин. Из ворот тюрьмы вывели Лайлу и привязали к позорному столбу. Глаза несчастной закрывала черная повязка. В десятке метров от столба застыли, словно статуи, члены семьи Лайлы.

Согласно закону, они были обязаны присутствовать при казни: Амире показалось, что она вот-вот потеряет сознание, но, взглянув на мертвенно-бледное лицо брата, девушка вновь обрела мужество.

Сильно сжав руку Малика, Амира услышала, как он что-то шепчет. Прислушавшись, она поняла, что это молитва. Тем временем судебный чиновник зачитал состав преступления Лайлы и огласил приговор. Вперед выступил старший брат осужденной с камнем в руке. Размахнувшись, он изо всех сил швырнул крупный голыш в лоб сестры. Эта ужасная картина глубоко врезалась в сознание Амиры. Кто знает, бросил ли он камень с такой силой из ненависти или из любви, стремясь одним ударом прекратить страдания любимой сестры.

Каковы бы ни были намерения брата Лайлы, он в них не преуспел. По лицу Лайлы потекла кровь. Она вздрогнула, выпрямилась и тряхнула головой, словно стараясь прийти в. И в эту секунду раздался страшный крик, похожий на вой стаи бешеных псов. Толпа бросилась к столбу. Люди отталкивали друг друга, стремясь первыми добраться до кучи голышей. На Лайлу обрушился град камней, они сыпались так густо, что казались стаей белых птиц, летящих над тюремной площадью. К своему ужасу, Амира увидела, что самыми жестокими и ревностными палачами были женщины.

Они выкрикивали неистовые проклятия и, швырнув камень, бросались за следующим. Несколько мгновений Лайла извивалась, словно стремясь увернуться от убийственных ударов, но потом ее тело обмякло и бессильно повисло на веревках. При каждом попадании камня в цель голова девушки болталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы. Все кончилось стремительно, как дождь в пустыне: Из ворот тюрьмы вышел какой-то человек и направился к столбу.

Он приложил к груди Лайлы стетоскоп, затем кивнул группе охранников. Те подошли и, не удосужившись даже прикрыть тело простыней, поволокли его в тюрьму. Это последнее унижение болью отозвалось в сердце Амиры. Неужели они не позволят хотя бы достойно похоронить Лайлу?

Толпа растаяла, гневный ропот стих. Амира взяла брата за руку и повела его прочь от тюрьмы. Невидящими глазами Малик смотрел прямо перед собой, шагая за сестрой с послушностью автомата. Амира отпустила руку брата, только когда они сели в машину.

Схватившись за живот, девушка судорожно перегнулась пополам — ее несколько раз мучительно вырвало прямо в придорожную пыль.

Казалось, Малик даже не заметил. Глядя перед собой, молодой человек повернул ключ зажигания и нажал педаль газа — машина рванулась вперед и понеслась по дороге. За все время Малик только однажды нарушил молчание, сохраняя на лице выражение холодной ярости.

Малик год Заходя на посадку, самолет накренился, задрав одно крыло к ослепительно синему небу и почти упершись другим в зеленоватые пески пустыни. Это произошло как-то вечером в Марселе. Малик отдыхал в компании друзей. Среди них был один знакомый Малику американец средних лет, который, крепко выпив, стал сентиментальным и разговорчивым. В кабачке, где они сидели, было пыльно и душно от скопления людей — моряков и туристов, забредших в портовый притон в поисках острых ощущений.

Но у вас ничего не выйдет. Вы никогда больше не сможете вернуться домой. Это сказал один знаменитый писатель. Я позабыл, как его зовут, но это верная мысль, лучше не скажешь. Ему утверждение американца показалось сущей бессмыслицей. Один из присутствующих, молодой полиглот-ливанец, попытался перевести мысль американца на арабский язык. У обоих из этой затеи ничего не вышло. Возможно, такое утверждение было верным в Америке, но не в аль-Ремале. И вообще не в арабском мире. Араб всегда может вернуться домой и почти всегда возвращается, и не важно, где он был и сколько времени провел на чужбине.

Позднее Малик очень часто мысленно возвращался к словам американца и был вынужден признать, что это странное утверждение подходит к нему полностью. Не то, чтобы он стал в аль-Ремале чужим, нет, это было совсем не. Просто родина стала для него тесной.

Приезжая в аль-Ремаль, Малик чувствовал себя так, словно надел одежду на размер меньше — аль-Ремаль душил его, как тесный воротник рубашки. Это чувство появилось у Малика в день казни Лайлы. Думая о Лайле, он сразу же вспоминал клятву, данную себе и Аллаху.

Думая о Лайле, которую он прежде любил, Малик не мог не вспомнить о маленькой Лайле, его любимой дочке. Она была совсем малюткой, когда он в последний раз держал ее на руках, а теперь она наверняка научилась ходить. Может быть, она уже произносит первые слова? Узнает ли дочка своего отца? Он отсутствовал год, нет, даже немного дольше… Если все пойдет, как он решил, подумал Малик, то ему больше не придется расставаться с маленькой Лайлой.

К погруженному в свои мысли Малику подошел стюард и попросил пристегнуть ремень безопасности. В аэропорту его встречал Фарид. Малик дожил до зрелого возраста, так и не увидев на родине больших зеркал, где можно было бы оглядеть себя в полный рост: Зато во Франции таких зеркал было великое множество.

В цирке Малик видел даже кривые зеркала, в одном из них люди казались толще и ниже, чем на самом деле. Сейчас, глядя на толстенького невысокого двоюродного брата, Малик вспомнил те зеркала. Здоров ли твой отец? Покончив с формальностями, Фарид взял брата за плечи и, отстранившись, искоса оглядел его, как рассматривают в лавке кусок ткани.

Малик воздел руки кверху, притворяясь, что не понимает слов брата. В самолете Малик надел на голову гутру, но решил не снимать деловой костюм. Он решил, что ничего страшного в этом нет, так как ношение гутры и европейского костюма стало модным среди арабских дипломатов в западных странах.

Фарид пощупал пальцами ткань и сокрушенно покачал головой. Однако было ясно, что экзотический наряд Малика произвел потрясающее впечатление на Фарида. Он знаком подозвал носильщика-палестинца. Аэропорт стал многолюднее, чем год. Минуя таможню, Малик помахал рукой знакомому чиновнику, покосившись на очередь западных бизнесменов, ожидавших досмотра багажа.

Малик поудобнее устроился в кресле. Здесь, в аль-Ремале переходить в разговоре прямо к теме, которая волновала братьев больше любой Франции, было немыслимым нарушением правил общения, даже между родственниками.

Малик терпеливо отвечал на вопросы Фарида о французской погоде, французских блюдах и французских женщинах. Фарид удивленно вскинул брови. Когда ворочаешь такими деньгами, как Онассис, зависишь уже не только от покупателей, но и от доброй воли правительств очень многих государств. А эта добрая воля стоит не одну сотню миллионов.

Фарид, не выпуская из рук руля, сделал выразительный жест, означавший, что все сказанное Маликом — прописная истина, известная даже младенцу. Малик едва заметно улыбнулся. Это был хороший вопрос и говорил об уме, который Фарид часто маскировал своей клоунадой. Всего три недели назад Малик набрался мужества, чтобы испросить у старика разрешения на свой страх и риск провернуть кое-какие внешнеторговые проекты.

Онассис долго, не мигая смотрел на Малика, потом хлопнул его по плечу. Но я еще не забыл, что значит быть молодым и когда-нибудь отпущу тебя в самостоятельное плавание, но пока останься со стариком Онассисом.

Кто знает, может, тебе удастся еще кое-чему научиться. Что касается твоих проектов, то я дам тебе добро на трех условиях. Первое — ты работаешь на себя в свободное от работы время. Второе — я запрещаю тебе ссылаться на меня и вообще называть мое имя. Третье — не перевози грузов, которые тебе не внушают доверия. Внезапно его охватило мрачное предчувствие. Фарид свернул на обочину, остановил машину и взглянул на брата в упор.

Ни один ремалец не способен обсуждать серьезные вопросы, не глядя в лицо собеседнику. Ты предложил два плана. Думаю, ты и сам видишь огрехи такого плана. Ясно, что детей время от времени продают, но Магир Наджар не принадлежит к тем людям, которые занимаются подобными делами. Даже если бы он и был из таких, то и тогда не остался бы равнодушным к мнению о себе людей, и, сколько бы денег ты ему ни заплатил, рано или поздно он выступит против. Вот почему я написал, что второй план несколько.

Но давай рассмотрим его в деталях. Как я понял, надо объявить, что девочка страдает какой-то редкой и тяжелой болезнью, которую невозможно вылечить в аль-Ремале, и действительно у нас в стране нет настоящих больниц, а некий анонимный благодетель решил организовать лечение несчастной малютки во Франции.

Мы можем даже пустить слух, что деньги на лечение дал по твоей просьбе Онассис, чтобы помочь бедной семье, попавшей в трудное положение. Пусть будет анонимный благодетель. Но ты понимаешь, что все это означает?

Ребенок должен либо поправиться, либо умереть. Через несколько месяцев, через год или два, можно будет распустить слух, что лечение оказалось неудачным. Родители погорюют, и. Все обо всем забудут. А ты сам, неужели ты хочешь, чтобы второе рождение твоей дочери было снова осенено крылом смерти? Малик, сам того не сознавая, последовал примеру кузена.

Все легенды о неизвестных благодетелях и бедных больных детях — любимая тема западной прессы, над которой христиане проливают слезы умиления. Что будет, если твоя история попадет на страницы французских газет? Об этом ты подумал? Но дело в том, что надо действовать, и действовать без промедления.

Сейчас моей дочери чуть больше года, и она пока не отличает меня от Магира. Но пройдет совсем немного времени, и она начнет воспринимать его как родного отца, тогда я никогда не стану полноценным родителем. Мне все-таки кажется, что можно найти решение, связанное с наименьшим риском. Что ты можешь мне посоветовать? Фарид задумчиво покрутил ус.

Год назад Малик не обратил бы ни малейшего внимания на этот жест, но теперь, пожив во Франции, где мало кто из мужчин носит усы, он понял, сколько мужской гордости испытывают его земляки от наличия растительности на своей верхней губе.

В аль-Ремале, если не считать иностранцев, работавших на нефтяных вышках, безусых мужчин можно было пересчитать на пальцах одной руки. И если у кого-то усики росли скудными и редкими, то такой человек чувствовал себя ущербным, несмотря на все остальные свои достоинства. Мы сосредоточились на одной только девочке.

Но, может быть, проще увезти отсюда их всех? Кого это — всех?